Владимир Маяковский — феномен своей эпохи: революционер, грубиян, гений футуризма. Его стихи бьют напором и ритмом, как рэп, и свежи спустя век. От грузинских гор до Бутырки, богемных салонов и революционных трибун — жизнь поэта была полна азарта, скандалов и трагедий.
Детство в горах Грузии
Маяковский родился 19 июля 1893 года в селе Багдади Кутаисской губернии Российской империи — сейчас Грузия. Отец, лесной чиновник и потомственный дворянин с казачьими корнями. Жили скромно в доме из трёх комнат, первый язык мальчика был грузинский, без акцента, а вокруг раскинулись леса и горы, питавшие его фантазии.
С малых лет он рисовал талантливо, декламировал Пушкина и Лермонтова громким басом, а от отца достались крупное телосложение — к 14 годам метр девяносто, позже под два метра, и неистовая страсть к азарту: шашки, городки, карты, домино с утра до ночи, до полного отыгрыша. Проигрыш — всегда трагедия.
Весна.
Листочки.
После строчек лис —
точки.
(«Исчерпывающая картина весны», В. Маяковский)
В 1902 году его отдали в Кутаисскую гимназию, где он учился хорошо. Но в 1906 году произошла трагедия: отец уколол палец булавкой при сшивании бумаг и умер от заражения крови. Ходили слухи о самоубийстве из-за проигрыша казённых денег. Это породило у Маяковского младшего фобию микробов: он до конца жизни мыл руки без остановки, а в пивных держал кружку левой рукой, чтобы не касаться губами той стороны, где пили другие.
Гимназия, подполье и Бутырка
Семья переехала в Москву, где Володя поступил в гимназию в один класс с братом Пастернака, но быстро провалился: орфография так и осталась слабой на всю жизнь, математика с физикой не давались, а одноклассники травили великана с басом, зовя его «Полифемом».
Если ты
порвал подряд
книжицу
и мячик,
октябрята говорят:
плоховатый мальчик
(«Что такое хорошо и что такое плохо», В. Маяковский)
На фоне первой русской революции 14-летний гигант влился в кавказское подполье: анархисты, налёты на банки, «экспроприации». Получив кличку «Скорый», он носил записки, следил за кем-то, закладывал добычу в ломбард и даже передавал одежду для бегства из тюрьмы, в том числе взрывательницы дачи Столыпина.
Три ареста следовали один за другим: первый за типографию — неделя в неволе, второй за револьвер в сундуке — месяц в изоляторе, помогли освободиться знакомые покойного отца, третий оказался серьёзным — одиннадцать месяцев в Бутырке, где он буянил, колотил в дверь, но, наконец, осознал цену игр.
Там впервые полюбил беллетристику, которой раньше пренебрегал, начал писать слабые подражательные стихи и просил мать присылать учебники по физике и математике. Благодаря упорству матери его выпустили без приговора.
Бурлюк, авангард и азартные пари
С репетиторами Маяковский сдал экзамены в Училище живописи, ваяния и зодчества — один из лучших художественных вузов России, где мог бы стать неплохим художником, но судьба повернулась иначе. Там он познакомился с Давидом Бурлюком — 30-летним одноглазым авторитетом авангарда с длинными волосами, вхожим в богему Малевича, Татлина, Гончаровой и Ларионова. Бурлюк заваливал его книгами немецких и французских поэтов, помогал деньгами, ведь Маяковский жил в нищете: спал на скамейках в парках, ходил беззубым, а вместо работы зарабатывал на бильярде, картах и бесконечных пари — кто дальше прыгнет, чей трамвай первым придёт.
Автомобиль подкрасил губы
У блеклой женщины Карьера,
А с прилетавших рвали шубы
Два огневые фокстерьера.
(«Театры», В. Маяковский)
Однажды на Сретенском бульваре Маяковский прочёл Бурлюку стихи «знакомого», и тот объявил его гением — так поэзия победила живопись.
Футуризм: скандал как искусство
Москва и Петербург кипели авангардом: «Бубновый валет», «Ослиный хвост», скандальные выставки и манифесты.
Бурлюк с Хлебниковым собрали группу «Гилея», сразу громыхнув «Пощёчиной общественному вкусу» на обёрточной бумаге: там предлагали «бросить Пушкина и Толстого с парохода современности» — уточнение Маяковского, чтобы классики вообще не значились на борту. Пресса бесновалась, называя это «поэзией свихнувшихся мозгов», но тираж в 600 экземпляров разлетелся мгновенно, а Маяковский дебютировал там своими первыми стихами.
Футуризм оказался идеален для него: наполовину новаторство, наполовину шоу для жёлтой прессы — раскрашенные лица, драки на выставках, эпатажные названия вроде «Ослиный хвост». Маяковский стал рок-звездой. Он выступал в жёлтой кофте (просто рабочей блузе, но пресса раздула до вызова морали), начинал лекции с «Предупреждаю: человек я очень умный!», троллил классиков, читал перед «жрущей» публикой в кабаре: «Что вы жрёте, когда я душу выворачиваю?».
Аншлаги приносили тысячи рублей, туры по России собирали очереди, а публика сходила с ума от хулиганства — планировали даже футуристический театр со зрителями в сетках под потолком и декорациями на актёрах.
Любовь как поражение: Денисова и Брики
С женщинами у Маяковского были странные отношения: селебрити двухметрового роста с харизмой мог заполучить любую, но относился презрительно, мог сказать друзьям: «Смотри, какой вкусный кусок мяса», указывая на красивую даму, ухаживал на автомате и забывал.
В Одессе он впервые безумно влюбился в скульптора Марию Денисову, но отказ породил первую большую поэму «Облако в штанах» (рабочее название «Тринадцатый апостол») — поминутную хронику мук отвергнутого, где богоборчество родилось из боли, а не политики.
Поэма вышла с посвящением «Тебе, Лиля» после знакомства с Лилей и Осипом Бриками — буржуазной парой в открытом браке.
Осип, фанат поэзии, бросил юриспруденцию, стал критиком и профинансировал издание, хотя Маяковский и присвоил часть гонорара, о чём потом жалел. Лиля влюбилась в «облако», но гениального поэта прогоняла. Маяковский реагировал бурно – рвал рукописи и угрожал самоубийством. Но Лиля стала главной женщиной Владимира на всю жизнь.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
можешь быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
(«Лиличка!», В. Маяковский)
Война, революция и стремление вперёд
После триумфа футуризма и аншлаговых туров по стране наступила Первая мировая война, которую Маяковский встретил неожиданным для будущего революционного поэта патриотическим куражом: в день начала боевых действий он взобрался на памятник генералу Скобелеву и громким басом призывал толпу громить немецкое посольство.
Знаменитое стихотворение «Вам» изначально называлось «Вам, которые в тылу» и било по тылу, а не призывало к миру.
Февральскую революцию богема приветствовала радостно, а Октябрьскую Маяковский принял как триумф футуристов: вот оно, новое — динамичное, смелое, сметающее прогнивший старый мир; впереди манили агитпоэзия, НЭП, стихи о Ленине, вершина славы самого модного поэта революции и новые гастроли, хотя уже маячили первые тени критики и конфликтов с властью.
Так мало жизни
Конец пути Маяковского пришёлся на депрессии конца 1920-х — начала 1930-х: после революционного восторга наступили непонимания с властью и ощущение непреодолимых поражений, что азартный характер поэта не мог стерпеть. Он оставался самым модным русским поэтом: гастролировал по стране с аншлагами, ездил за рубеж, привозил Лиле Брик роскошные подарки вроде норковых манто и духов, но богема в доме Бриков смешивалась с чекистами, а личные терзания нарастали — любовная лодка разбивалась о быт.
В период НЭПа Маяковский создавал агитпоэзию, воспевал Ленина, но конфликты росли: выставки проваливались, пьесы вроде «Клопа» и «Бани» вызывали споры, а отказы в визах казались личным унижением.
Всем,
кто ночью плыть не могут,
освещай огнем дорогу.
Чтоб сказать про это вам,
этой книжечки слова
и рисуночков наброски
сделал
дядя
Маяковский.
(«Это книжечка моя про моря и про маяк», В. Маяковский)
14 апреля 1930 года в квартире на Лубянке Маяковский застрелился, оставив предсмертную записку с признанием в любви и завещание Брикам. Трагедия бунтаря, чьи стихи сплошной напор и ритм, звучит свежо и сейчас.
