«Своеначальный жадный ум»: 160 лет Вячеславу Иванову

Среди всех фигур легендарного Серебряного века Вячеслав Иванов (сегодня 160 лет со дня его рождения, годы жизни 1866–1949) стоит как будто особняком. Он был старше всех в круге символистов, этих романтиков предреволюционной эпохи, уж не говоря о пришедших за ними акмеистах и футуристах. Гораздо лучше их образован (изучал классическую филологию и философию в германских университетах). Это давало ему — мудрость, его суждениям — взвешенность и глубину (хотя и «охлаждало», по мнению многих, его стихи). При этом Вячеслав Иванов был хорошим организатором и несомненным патриотом России. Что для нас сегодня, возможно, в его наследии самое актуальное.

Русский римлянин

В одной из своих лекций по истории России Владимир Мединский, который сейчас руководит нашими писателями, упомянул о том, что предреволюционный Санкт-Петербург по значительности своего не только архитектурного, но и культурного облика начинал уподобляться Риму эпохи расцвета. И Вячеслав Иванов, которого как раз называли человеком Рима (ему и умереть пришлось в Риме настоящем, увы, крайне далёком от идеалов классических времен), был в числе узкого, но крайне значимого числа творцов новой культуры.

Казавшийся современникам потомком патрициев, на самом деле он родился в Москве (Третьем Риме!), в семье мелкого чиновника, рано умершего. Воспитанием мальчика занималась мать, очень набожная женщина из семьи священнослужителей. Семья жила бедно, чтобы учиться в гимназии будущий блестящий филолог вынужден был давать уроки за несколько копеек. Потом был Московский университет — и Европа. Под руководством знаменитого немецкого историка Теодора Моммзена Вячеслав Иванов занимается историй древнего мира. Итогом пятилетнего обучения становится написанная в 1891-м году на латыни диссертация о государственных откупах в Древнем Риме. Вместе с молодой женой и дочерью он много путешествует по Европе, посещает Египет, Грецию, Палестину, живёт то в Париже, то в Лондоне, то в Риме, но это вовсе не туристические поездки. В каждом городе он штудирует библиотеки, проводит огромное количество времени в музеях, пытаясь понять и впитать в себя дух страны. В начале девяностых годов он знакомится с идеями Ницше, Шопенгауэра, Владимира Соловьёва, горячо принимает их…

Вот это сочетание, кажется, несочетаемого — классической латыни и бунтарства Ницше, стройности (уже основательно изношенной) Европы и юного размаха России и составило идейную основу трудов и мысли Вячеслава Иванова.

Вот его раннее стихотворение «Русский ум» — как раз о «единстве противоположностей».

Своеначальный, жадный ум, —
Как пламень, русский ум опасен
Так он неудержим, так ясен,
Так весел он — и так угрюм.

Подобный стрелке неуклонной,
Он видит полюс в зыбь и муть,
Он в жизнь от грезы отвлечённой
Пугливой воле кажет путь.

Как чрез туманы взор орлиный
Обслеживает прах долины,
Он здраво мыслит о земле,
В мистической купаясь мгле.

В конце своей европейской жизни Вячеслав Иванов знакомится с Лидией Зиновьевой-Аннибал, ставшей его второй женой и одним из символов Серебряного века. Яркая, эпатажная, талантливая писательница и памфлетистка… Именно с ней, признавался Иванов, он из филолога стал превращаться в поэта.

Гуру символизма

Прожив в Европе почти два десятилетия, усвоив огромный багаж знаний, Вячеслав Иванов возвращается в Россию и сразу становится, по сути, во главе символистского движения — главной культурной силы начала ХХ века. «Вождь», а то и «гуру» (уже тогда это слово было в ходу!) — так называли его. Знаменитая «Башня» Вячеслава Иванова (съёмная квартирка на мансардном этаже, довольно большая, но сырая и тёмная) стала главной, может быть, «точкой сборки» новой культуры. «Все комнаты были неправильной формы — то очень длинные и узкие, то полукруглые — в зависимости от архитектуры этой верхней надстройки дома. Окна тоже были разной величины и формы» — вспоминали потом об этом месте, куда стремились попасть многие. Но, понятно, брали в компанию только избранных… Нет, не трех-четырёх — постоянными гостями были несколько десятков человек. И каких! От будущего большевистского наркома Луначарского до философов Булгакова, Бердяева, Флоренского, Шестова, завсегдатаями «ивановских сред» были Гиппиус с Мережковским, Александр Блок, Андрей Белый, Вера Комиссаржевская, Всеволод Мейерхольд и многие другие.

Здесь сказались недюжинные организаторские способности Вячеслава Иванова. Он мечтал об объединении писателей по духовным основаниям, а не по политическим или чисто эстетическим. И многое сделал для того, чтобы эти мечты осуществились, собирая на своей Башне людей, как видим, разных, но очень талантливых и преданных литературе и искусству. «Здесь с бесконечным снисхождением и радушием встречали и пестовали всех, кто, нося в себе искру таланта, приходил сюда за советом... У скольких людей сложились здесь эстетические вкусы. Сколько здесь создано литературных карьер» — вспоминал современник.

«Вячеслав Иванов носил золотую бородку и золотую гриву волос, всегда был в чёрном сюртуке с чёрным галстуком, завязанным бантом. У него были маленькие, очень пристальные глаза, смотревшие сквозь пенсне, которое он постоянно поправлял, и очень охотно появлявшаяся улыбка на розовом лице. Его довольно высокий голос и всегда легкий пафос подходили ко всему облику Поэта. Он был высок и худ и как-то устремлён вперёд и ещё имел привычку в разговоре подниматься на цыпочки» — писал о нём художник Мстислав Добужинский, который нарисовал Иванова стартующим к звёздам из своей башни с маленькими крылышками на башмаках.

Вячеслав Иванов много пишет — и стихов, и глубоких исследований, и просто рецензий. У него появляются ученики. Глубоко он переживает внезапную кончину своей жены. Он будет помнить Зиновьеву-Аннибал всю жизнь. Обращенные к ней, а потом и к её памяти стихи, думаю, самое лучшее, что написано Ивановым-поэтом.

Мы — два грозой зажжённые ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела.

Мечты о России

В отличии от многих посетителей и обитателей его «Башни», революцию 1917 года Иванов встретил без возмущения и отторжения. Большевиком не стал, но бойкота новой власти не объявлял, участвовал в деятельности Наркомпроса и Пролеткульта. В 1920 году Иванов, спасаясь от голода и разрухи Петрограда, уехал в Баку, где работал во вновь основанном  университете несколько лет. Его учениками стали многие известные впоследствие советские ученые. В 1924 году он был командирован Наркомпросом в Италию, откуда не вернулся. Да, что называется, особо и не звали… При этом Иванов принципиально отстранился от всех творческих и политических течений русской эмиграции. Да и гражданство советское он сохранял долго — лишившись однажды, между прочим, из-за этого хорошего места в университете. Преподавал. Писал.

До конца жизни, несколько десятилетий Иванов создавал свой главный, как считал он сам, литературный труд — уникальную по жанру «Повесть о Светомире царевиче». Эпос? Трактат? Запись мистических озарений? Всё вместе. Уникальная вещь.

Хорошо написал об этом Сергей Маковский, когда-то соратник Иванова по культурному движению Серебряного века: «Вячеслав Иванов поверил в мистическое будущее именно России, или — вернее сказать — не России, а мира, преображённого русским ощущением святости. Перестав оглядываться на античное прошлое, на европейское средневековье, на Возрождение, он увидел, когда захотел заглянуть далеко в будущее, над землёй русское солнце — русское, хоть и ставшее вселенским».

Вот как писал воспитанник классической филологической школы теперь:

Светомире мой, дитятко светлое,
свете мирный, тихо дремли!
Ты ж расти во сне, сила Егорьева,
на обрадованье земли!

Промеж моря и моря остра́ гора,
на полугоре Божий храм.
Колыбель во храме хрустальная:
я Пречистой тебя отдам.

Возвращаясь к периоду его активной культурной работы, можно сказать, что главной социальной идеей Вячеслава Иванова было создание отнюдь не элитарного, всенародного искусства. Оно должно объединить интеллигенцию и народ, именно оно будет тем импульсом, благодаря которому произойдёт и общественное возрождение. По сути, Иванов мечтал о программе перестройки человеческих отношений именно на культурной основе. (И много сделал для этого, как мы видели, поддерживая и воспитывая таланты.)

Культура выше политики… Утопия? Пусть так — но утопия, я бы сказал, правильная. Если добавить сюда идеи патриотизма (а Иванов, как мы видели, всегда верил в Россию), то чем не платформа для сегодняшнего объединения литературных сил? Мне кажется, в чём-то это пересекается и с базовыми установками нашего Союза писателей России. Во всяком случае, опыт и идеи, стихи и труды Вячеслава Иванова должны, считаю, быть у нас в активном культурном запасе.

Михаил Гундарин